Многие привыкли смотреть на классиков беларусской литературы через призму школьной программы. А она, к сожалению, обычно ограничивается общими словами об «уникальном таланте» и «знаменитых произведениях» плюс краткими сведениями из биографии авторов. Без большой заинтересованности понять, почему именно этих людей считают знаковыми личностями для нашей культуры, сложно. «Зеркало» решило исправить это в новом проекте «Внеклассное чтение». В нем мы по пунктам попытаемся объяснить, почему тот или иной писатель достоин вашего внимания, и докажем, что беларусское можно любить не только за то, что оно свое, а еще и за то, что это действительно круто. Начинаем с Владимира Короткевича — автора «Дзікага палявання караля Стаха», «Каласоў пад сярпом тваім» и множества других произведений, без которых невозможно представить себе нашу литературу.
Открыл (и до сих пор открывает) беларусам их собственную историю
«Пока что нетронутой целиной у нас лежит историческая тема, ожидая своего Вальтера Скотта, Сенкевича», — жаловался в 1936-м поэт Максим Танк.
Это правда — большинство европейских наций на тот момент имели авторов, благодаря произведениям которых люди могли в простом и захватывающем формате познакомиться с историей своих стран — без чтения «скучных» учебников или научных работ.
Первыми здесь были британцы — создатели величайшей империи тех времен. Упомянутый Танком шотландец Вальтер Скотт, которого часто считают отцом исторического романа как отдельного жанра, работал еще в начале ХІХ века, когда появились его «Пуритане», «Роб Рой», «Айвенго».
Позже пришла очередь других наций. Знаменитый поляк Генрик Сенкевич, автор «Огнем и мечом», «Потопа», «Пана Володыёвского», творил в конце ХІХ — начале ХХ веков.
Беларусы отставали. Конечно, попытки создать свои исторические произведения в нашей литературе были и до Короткевича. Например, в конце Второй мировой над своим романом «На шляху з варагаў у грэкі» о временах Киевской Руси работал драматург Язэп Дыла. Работа шла в российском Саратове, где тот поселился после освобождения из ГУЛАГа. Но у Дылы не было возможности пользоваться архивами, документами, специальной литературой. «В Саратове о Беларуси он ничего не мог отыскать. Кое-что присылали, но это было каплей в море. Отец пользовался тем материалом, который был в памяти, своими знаниями», — рассказывала его дочь. Роман так и остался незаконченным.
Поэтому в начале 1960-х высказывание Максима Танка было все еще актуальным.
Короткевич прекрасно это понимал. В середине 1950-х он, ссылаясь на опыт Скотта, писал в письме все тому же Танку о своей мечте — создать такие произведения, которые открыли бы Беларусь беларусам и всему миру. С последним, кстати, не получилось — из-за отсутствия хороших переводов или их недостаточного продвижения Короткевич так и остался малоизвестным за пределами Советского Союза. Хотя в самом СССР его отдельные произведения были востребованы — взять ту же «Чазенію», действие которой происходит на Дальнем Востоке, или «Чорны замак Альшанскі», по которому сняли фильм.
А вот открыть прошлое Беларуси беларусам у него точно получилось. «Дзікае паляванне караля Стаха», «Каласы пад сярпом тваім», «Сівая легенда», «Хрыстос прызямліўся ў Гародні», «Ладдзя Роспачы» — это только самые известные произведения Короткевича, которые стали бесспорными бестселлерами. Только один факт — написанное более полувека назад «Дзікае паляванне» до сих пор остается самой продаваемой беларусскоязычной книгой в магазинах сети «Белкнига», а сам Короткевич — безусловным лидером продаж.
Формула успеха была гениальной в своей простоте. Закрученные сюжеты, острые конфликты, истории любви в книгах Короткевича притягивали тысячи читателей, которые одновременно открывали для себя беларусское прошлое — причем совсем не такое, о котором можно было узнать из советских учебников. «Писать надо так, чтобы ваши книги из библиотек воровали. Мои воруют», — любил говорить писатель.
В результате Короткевич — как тот же Сенкевич — стал пробуждателем нации. При всей трагичности событий прошлого (да и настоящего писателя, ведь Беларусь при нем была лишь частью советской империи), его герои оставались оптимистами и носителями национальной идеи. Возможно, поэтому в его книгах так отчетливо ощущался романтический флер, который вдохновлял тысячи людей, делал из них патриотов страны.
А уже после Короткевича, вдохновившись его примером, беларусские исторические романы стали писать другие авторы. Леонид Дайнеко и Константин Тарасов, Владимир Орлов и Ольга Ипатова, Эрнест Ялугин и Людмила Рублевская — перечислять можно долго. Одни следовали короткевичевской традиции (как Рублевская). Другие (как Тарасов) понимали историю по-другому.
Однако появление произведений как одних, так и других было невозможно без Короткевича. Впрочем, то же можно сказать и глобально о беларусской исторической литературе.
Парадоксально, но именно фактор «новизны» темы может объяснять и сегодняшнюю популярность произведений Короткевича. В по-прежнему сильно идеологизированной системе образования, которая манипулирует темой истории страны, книги писателя становятся для многих открытием — примерно таким же, каким были во времена СССР.
Лишил популярную литературу деревенского флера
Одним из главных упреков школьников к отечественным литераторам прошлого до сих пор остается чрезмерное внимание к деревенской теме. Беларусским детям, многие из которых живут в городе уже не в первом поколении и не видели крестьянской жизни, такие книги читать просто сложно, так как они не понимают реалий.
Безусловно, у такого обилия было объяснение. Из-за целого ряда факторов в беларусских городах долгое время преобладали представители других наций — в частности, евреи (во времена Российской империи существовала так называемая черта оседлости — граница, за которой им, с некоторыми исключениями, запрещалось селиться и постоянно жить). Например, в 1897-м представители этой национальности составляли 52% от всего населения Минска. Хватало горожан, говоривших по-русски (именно этот язык был официальным в Российской империи и СССР) или по-польски.
А потому местом, где на протяжении веков сохранялись беларусский язык и культура, была деревня. Знаменитое выражение писателя Янки Сипакова «Усе мы з хат» удачно отражало ситуацию: именно из деревень происходило подавляющее большинство отечественных писателей. Попробуйте вспомнить, кто из классиков литературы (предшественников Короткевича, его сверстников да и следующего поколения) родился в городе. Разве что Максим Богданович, который появился на свет в Минске, впоследствии жил в Гродно, оттуда еще ребенком перебрался в российские Нижний Новгород и Ярославль, чтобы потом вернуться в будущую беларусскую столицу и уже оттуда отправиться в Крым — умирать. А еще в Одессе родился Янка Брыль, но в пятилетнем возрасте его перевезли на родину родителей. Все остальные росли в деревне, поэтому и писали в основном о ней.
Добавим, что долгое время в этом не было ничего удивительного — еще в 1950 году в деревнях жило почти 80% населения страны. Но как раз во времена Короткевича произошел перелом — и в начале 1990-х две трети беларусов были уже горожанами.
Если вынести за скобки эвакуацию времен Второй мировой, Короткевич жил в деревне (да и то в украинской, а не беларусской) всего два года: в 1954—1956 годах он преподавал русский язык и литературу в одной из сельских школ Киевской области. Все остальное время он был городским жителем. Детство, юность и молодость прошли в Орше, откуда он родом. Учился будущий писатель в Киевском университете, а также в Москве (на Высших литературных и Высших сценарных курсах). Постоянная жизнь текла в Минске. Отдыхал Короткевич часто в Рогачеве, где жил его дядя.
Пожалуй, писателя можно назвать первым отечественным прозаиком-классиком ХХ века, который вырос исключительно на городской почве. Конечно, деревенские сцены в его произведениях есть (можно вспомнить начало тех же «Каласоў» со сценами «дзядзькавання»: главного героя романа Алеся Загорского отдали на воспитание в крестьянскую семью), но они в его произведениях не доминируют. Да и главное здесь не фактура, а сам дух, мышление — а у Короткевича они явно были городскими.
И это тоже стало прорывом. По ряду причин (в первую очередь из-за политики властей) беларусский язык в советские времена ассоциировался с селом, необразованностью, с низким положением в обществе, с чем-то забитым, архаичным и отсталым, которое хочется поскорее забыть. Своими совершенно недеревенскими произведениями Короткевич показывал, что это ошибка.
Это еще одна причина неугасающей популярности писателя — до наших дней деревенское население Беларуси чем дальше, тем больше сокращается (как из-за стремительной урбанизации, так и из-за провальной социальной и экономической политики). На начало прошлого, 2025-го года в стране, по официальным данным, жило 9,1 млн человек, из них в деревнях — всего 1,9 млн. Для многих горожан отечественные «деревенские» произведения, даже талантливо написанные — уже экзотика. А «городские» книги Короткевича не вызывают у них такого диссонанса.
Вдохновил нацию на восстановление независимости и во многом «придумал» Беларусь
Интерес Короткевича к истории и его городское происхождение имели еще одно важное последствие. Для Советского Союза было типично начинать преподавание истории в национальных республиках (Россия могла позволить себе исключение) с 1917 года, практически не принимая во внимание все предыдущие периоды.
Так, история БССР изучалась на основе курса истории СССР и в связке с изучением ее отдельных тем. Беларусские материалы давались в хронологической последовательности после соответствующих тем по советской истории — и по остаточному принципу. Например, в 1973/74 учебном году соотношение советских тем к беларусским составляло 238 часов к 29. В 1980/81 — 236 к 31.
Неудивительно, что наши соотечественники преимущественно воспринимали свою нацию крестьянской. «Я мужык-беларус, — // Пан сахі і касы; // Цёмен сам, белы вус, // Пядзі дзве валасы», — нередко цитировался в таком случае Янка Купала.
Нации не хватало преемственности с прошлым, с временами Великого княжества Литовского (ВКЛ, беларусско-литовского государства), а также Речью Посполитой (федерации, состоявшей из ВКЛ и Польши) — там царила и процветала городская, шляхетская культура. История этих государств казалась чужой. Например, знаменитый путешественник Игнат Домейко и композитор Михал Клеофас Огинский считались в советские времена поляками.
Короткевич не просто заинтересовал беларусов историей собственной страны. Он вернул им утраченную преемственность с прошлым. Ведь в его городском мышлении, о котором мы говорили выше, была очевидна эта направленность. «Зноў гэты горад (речь о Минске. — Прим. ред.), чужы мне і большасці сяброў, горад, у якім многа яшчэ трэба пабудаваць, каб стаў ён, сапраўды, сэрцам. Дый ці пабудуеш яшчэ? Пакуль тое, пальму трымае Вільня. Хаця б гісторыяй, хаця б адной вежай на гары, хаця б адным ценем у Святаянскіх мурох», — писал Короткевич в дневнике в середине 1960-х.
На страницах его «Каласоў» — кстати, как раз в виленских сценах — присутствует композитор Станислав Монюшко (естественно, его считали поляком, хотя он родился в современном Червенском районе), в повести «Ладдзя Роспачы» — королева-итальянка Бона Сфорца, которая была «первой леди» не только Польши, но и ВКЛ.
А там, где эта преемственность ощущалась недостаточно сильно, писатель создал ее сам. «Маладому Караткевічу сваю Беларусь з яе гісторыяй і яе мітам трэба было стварыць. Вычытаць між чужых радкоў. Убачыць там, дзе замест гісторыі, здавалася, было закатанае ў бетон нічыйнае поле. Уявіць. Напісаць. Прыдумаць», — говорил о нем писатель Ольгерд Бахаревич.
У Короткевича это получилось наилучшим образом. Ранее мы рассказывали об организации «Майстроўня», существовавшей в первой половине 1980-х в Минске: ее участники возрождали национальную историю и культуру.
«Беларускае адраджэнне 1980‑х гадоў падрыхтаваў сваімі творамі Караткевіч. Апантаная беларушчынай моладзь была захопленая Караткевічам, гісторыяй, ганарылася сваёй спадчынай», — вспоминала участница организации Нина Зданович.
«На першым курсе я пачытаў Караткевіча „Дзікае паляванне караля Стаха“. Закранула за ўсе эмацыйныя нервы. І стала ясна — вось яно. Зусім іншая беларушчына, зусім іншая літаратура, зусім іншы погляд на гісторыю і на ўсё», — добавлял ее коллега Сергей Шупа.
Среди участников «Майстроўні» были и те, кто активно включился в политику и был причастен к созданию Беларусского Народного Фронта и провозглашению независимости страны. Без Короткевича это было бы гораздо сложнее, если вообще возможно.
Был человеком эпохи Возрождения
Чаще всего писатели известны работой в одном или максимум в нескольких направлениях. Например, Василь Быков всю жизнь писал повести (у него не найдешь ни одного романа). Популярный в советские времена Иван Шамякин — повести и романы. Янка Купала получил наибольшее признание как поэт и драматург. Вдобавок все три перечисленных писателя — да и ряд их коллег — стали известны как публицисты.
Но Короткевич заметно выделяется на их фоне. Может даже показаться, что перед нами — представитель эпохи Возрождения, работавший во всех возможных направлениях. Он начинал как поэт — первыми книгами стали сборники «Матчына душа» (1958) и «Вячэрнія ветразі» (1960), а уже потом появились книги прозы. Впрочем, Короткевич продолжал писать стихи всю жизнь, а его посмертной книгой стала как раз поэтическая — с символическим названием «Быў. Ёсць. Буду».
Также Короткевич был известен как драматург — автор шести пьес, преимущественно посвященных прошлому. Среди них — «Званы Віцебска», «Кастусь Каліноўскі», «Калыска чатырох чараўніц» и «Маці ўрагану». Правда, они ставились при его жизни, в наше время — уже нет. Причина в том, что в пьесах классик все же оставался прозаиком. «Внутренняя жизнь героев вся выражена в авторских текстах, внутри, не в диалогах. <…> Когда оставляешь одни диалоги, все такое простое. Есть драматурги, которые умеют это делать. Короткевич — великий беларусский писатель. Но нужно искать к нему ключ», — объяснял в интервью режиссер Александр Гарцуев.
Кстати, писатель работал не только для драматического театра. Именно ему принадлежит либретто «Сівой легенды» — оперы композитора Дмитрия Смольского, написанной по одноименной повести. Она до сих пор идет в столичном Оперном театре (это уже вторая по счету постановка), но показывают ее редко.
Короткевич написал и «Зямлю пад белымі крыламі». Сейчас бы ее назвали нон-фикшеном — автор в доступной форме рассказал об истории, культуре, природе Беларуси. Причем изначально книга адресовалась украинцам — первое издание вышло в Киеве на языке соседей, а уже потом — по-беларусски.
Помимо этого, писатель много работал в кино (не зря же он учился на Высших сценарных курсах — можно сказать, имел профильное образование). Правда, в этой сфере ему было непросто.
Например, именно Короткевич написал первый литературный сценарий для фильма «Дзікае паляванне караля Стаха», созданного на основе одноименного произведения. Однако все последующие версии принадлежали режиссеру Валерию Рубинчику, который видел свой фильм не как экранизацию, а как авторский фильм-притчу. «В результате почти все значимые для Короткевича смыслы — глубина и своеобразие беларусской истории, травматическая судьба беларусов — исчезли», — отмечала исследовательница беларусского кино Ольга Романова. «Все намеки, такие важные для Короткевича, на культурную инаковость, всю беларусскую специфику — следы Великого княжества Литовского, древнюю легенду. Все эти элементы были подчищены», — добавляла Романова. Писатель создал сценарий и для экранизации своего «Черного замка Ольшанского», который снял Михаил Пташук, но такой «пробеларусской» концепции, как в «Паляванні», там уже не было.
Попал Короткевич и на беларусское телевидение, где вел передачу «Спадчына» об отечественной культуре.
Был «рок-звездой» от литературы
Биографии большинства отечественных литераторов советского времени во многом схожи. Можно даже составить собирательный портрет: рождение в деревне, учеба в Минске на филологическом факультете БГУ, создание семьи, работа в журналах, газетах или издательствах, вступление в коммунистическую партию, государственные награды.
Короткевич на этом фоне выглядит белой вороной. О городе как месте рождения мы уже говорили, но на этом различия не заканчиваются. Учился он не в Минске, а в Киеве (да, там у него были родственники, но выбор места учебы выглядел очень нетипично). В компартию не вступал.
Государственные награды пришли только в конце жизни — речь об Ордене дружбы народов (1980) и премии Союза писателей Беларуси имени Ивана Мележа (1983) за роман «Нельга забыць» («Леаніды не вернуцца да зямлі») — как считают многие, не самый удачный. Государственную премию БССР имени Якуба Коласа за роман «Чорны замак Альшанскі» ему присудили посмертно. Вот, собственно, и все — с учетом, без преувеличения, всенародной популярности это чрезвычайно мало.
Впрочем, и с работой Короткевич пошел своей дорогой. Учителем он был четыре года: два — в Украине, два — на родине, в Орше. В 1958-м, когда писателю было 28 лет, он уехал учиться в Москву. Окончательно перебрался в Минск в 1962-м, когда ему было уже 32, и с тех пор нигде до самой смерти не работал, став профессиональным писателем.
В советских реалиях это было юридически возможно: если человек являлся членом того или иного творческого союза (в данном случае — писателей), то считался трудоустроенным. Будущий лауреат Нобелевской премии по литературе, россиянин Иосиф Бродский, такого статуса не имел, поэтому его как «тунеядца» отправили в ссылку на север, в Архангельскую область. Однако ряд ровесников Короткевича — от Рыгора Бородулина до Геннадия Буравкина — все же выбирали работу. Даже Василь Быков, начинавший литературным сотрудником газеты «Гродненская правда», впоследствии перешел на подработки, чтобы найти время для творчества — однако не увольнялся. Только в 1978-м, когда ему было 54 года, прозаик последовал примеру Короткевича.
Также Короткевич долго не женился. Он сделал это только в 1971-м, когда ему был уже 41 год. Этот факт косвенно объясняет, почему будущий классик рискнул жить исключительно за счет гонораров (не нужно было обеспечивать семью).
Все это ярко показывает, что Короткевич никак не был классическим советским «писателем-орденоносцем». Напротив, его можно назвать литературной рок-звездой своего времени, которая стремилась жить по своим законам, дорожила личной свободой и выглядела очень неформатной для советских реалий. Многие видели в Короткевиче не только писателя, но и образец, ориентир в ценностях.
А еще Короткевич явно опережал свое время. Так, он написал исторический киносценарий «Хрыстос прызямліўся ў Гародні». Цензура встретила его в штыки, а снятый фильм на десятилетия положили на полку. Но Короткевич не растерялся и создал на основании сценария одноименный роман.
«Следует помнить, что она (книга Короткевича. — Прим. ред.) была написана в середине 1960-х. То есть задолго до „Кода Да Винчи“, до „Имени розы“ Умберто Эко, а даже до рок-оперы „Иисус Христос — суперзвезда“ Эндрю Ллойда Вебера с либретто Тима Райса, — отмечалось в польской прессе в 2012-м, когда произведение перевели на язык этой страны (упомянутые рецензентом всемирно известные авторы также переосмысливали религиозные каноны и использовали евангельские сюжеты в своих произведениях, но уже после беларуса). — Беларусский писатель Владимир Короткевич опередил их всех и умер в 1984-м, не сумев пробиться в мировой литературный процесс, хотя этого безусловно заслуживал».
Все это — еще один повод восстановить справедливость и перечитать его произведения.
Читайте также
