Всего десять дней назад, 9 марта, после тяжелой химио- и лучевой терапии Татьяна Шубадерова услышала от врача заветное слово «ремиссия». Такое уже было раньше: в первый раз рак отступил в октябре 2024-го, но спустя всего полгода болезнь вернулась. А с ней — выматывающее лечение, неизвестность и страх. Сейчас все выглядит иначе, уверяет Татьяна: иногда она даже забывает о своем диагнозе. И уже вернулась в Черногорию, где живет вместе с супругом Андреем Шубадеровым, одним из директоров ЕРАМ. «Зеркало» поговорило с Татьяной о том, каково это — знать, что тебе остаются считаные дни, понимать, что болезнь вернулась после тяжелого лечения, и как находить силы продолжать жить.
«Чувствую себя здоровой, не так, как раньше»
Когда мы созваниваемся и Татьяна включает камеру, в глаза сразу бросается улыбка на ее лице. На вопрос о самочувствии она отвечает бодро:
— Я прекрасно себя чувствую. Мне есть с чем сравнить, потому что это вторая ремиссия. Первая продлилась полгода, те полгода я вспоминаю как очень сложные для меня. Неудивительно, что случился рецидив, потому что я тогда не чувствовала себя выздоровевшей. Сейчас все иначе, и хочется верить, что все позади. Это тот случай, когда я могу сказать, что испытываю счастье.
О ремиссии она узнала в понедельник, 9 марта. А на чекап в Германию, где проходила лечение, приехала 6-го числа — и все выходные находилась в ожидании, не зная, что услышит.
— В середине дня был прием у доктора, и он спокойно объявил нам о том, что все в порядке, все чисто, прекрасно справились, — вспоминает женщина. — Чувства были амбивалентные. Мне хотелось, чтобы эта новость иначе для меня звучала, а оказалось как-то буднично. Мы с Андреем несколько часов находились в молчании, чтобы осознать это.
А во вторник случилось ожидаемое, добавляет Татьяна, — она целый день проплакала. Это женщина объясняет напряжением, в котором они с супругом находились много месяцев, и нервным ожиданием результатов чекапа.
— Мне звонил вчера (17 марта. — Прим. ред.) папа, который находится в ремиссии семь лет (у него тоже была онкология, но первая стадия, и его в Беларуси буквально за два месяца привели в порядок). И он задал вопрос: «Ты сама как ощущаешь?» Я говорю: «Я чувствую, что все позади. Я сейчас чувствую себя здоровой, не так, как раньше». Он говорит: «Значит, все в порядке, потому что этому ощущению стоит верить».
До новости о ремиссии, вспоминает Татьяна, она каждое утро просыпалась с одной и той же мыслью: «У меня онкология, со мной это навсегда». Теперь же и вовсе может забыть о диагнозе.
— А потом задену рукой или просто обращу внимание на порт в груди: что это у меня в зеркале? И сразу вспоминаю, — делится она. — Порт — это такой девайс, который хирургически вшивают в тело на старте лечения, чтобы капельницы не в вену вставляли, а в него. Убирать его нельзя, пока не наступит полная ремиссия — а это только через несколько лет.
Болезнь напоминает о себе не только так, добавляет Татьяна. Из-за лечения у нее началась химменопауза — климакс, вызванный химиотерапией, — поэтому понадобилась гормональная терапия. Все еще ощущаются побочные эффекты, не хватает сил и энергии, не до конца восстановились когнитивные функции, добавляет собеседница. Последнее больше всего тревожило во время лечения: не могла даже читать книги, было сложно формулировать мысли.
— Это та причина, по которой я еще не встречаюсь с людьми. Мне тяжеловато разговаривать, выдерживать диалог, анализировать чьи-то слова, давать ответ, выстраивать свою речь. Надеюсь, что все восстановится. Для этого требуется время, причем такие неприятные сроки: от года до шести, до двенадцати лет, — рассказывает она. — Я тот человек, которому нужен результат здесь и сейчас, поэтому много делаю для мозга, для тела. Я ежедневно занимаюсь спортом: хожу в спортзал, бассейн, утро начинаю с пробежки. Это восстанавливает биохимию мозга и в целом активности добавляет.
«Еще неделя, максимум две — и все могло бы закончиться»
Боль и симптомы, которые указали на рак, возникли в начале 2024 года, и возникли внезапно. До того как Татьяна попала к врачу, вспоминает она, ничто не намекало на серьезную болезнь. Были вопросы к самочувствию, но их собеседница списывала на нагрузку на работе и эмиграцию (на тот момент супруги уже переехали в Черногорию).
— Я всегда жила в режиме многофункциональности и думала: «Наверное, не подрассчитала силы, надо поберечь себя», — рассказывает она. — Сначала начала чувствовать головокружение, слабость. Потом у меня резко начал болеть живот: веду психологическую сессию и чувствую, что мне тяжело сидеть на стуле. В этот момент я обратилась к мужу: «Мне нужен врач».
Все, что происходило дальше, было на плечах Андрея, добавляет собеседница. Сама она была в тяжелом состоянии, сил хватало только на то, чтобы переносить боль. Выяснение, что с ней, заняло время. Сначала проконсультировались со знакомым врачом из Беларуси — тот сказал срочно идти к онкологу и делать МРТ. Но в Черногории сделать это не получилось, говорит Татьяна. Врач, к которому она пришла на прием, ничего серьезного не увидел — и назначил антибиотик.
— Десять дней я его пила и уже умирала практически. Не знаю, каким чудом осталась жива, — делится женщина.
В тот момент Андрей Шубадеров как раз летел в командировку в Белград — и супруга отправилась с ним. Там получилось обследоваться в первом же медицинском центре — увидев анализ крови Татьяны, ей тут же назначили МРТ, несмотря на запись на два месяца вперед. Единственное окошко было в полночь.
— На МРТ уже было что-то видно, хотя было обследование без контрастного вещества. И в заключении написали, что нужен онколог, — рассказывает Татьяна. — Мы вернулись в Черногорию, хирург в понедельник посмотрел на мое МРТ и сказал, что в среду прооперирует. Меня толком не обследовали, но он почему-то решил, что может оперировать. В этот момент Андрей сказал: «Нет, мы полетим в Германию» — и стал искать врача.
Путь к диагнозу был сложным, делится собеседница, на него ушел почти месяц. На тот момент, когда врачи в Черногории сказали, что это рак, Татьяне было настолько плохо, что реакции на услышанное практически не было.
— Я с каждым днем становилась все слабее и слабее. Я уже не вставала с кровати, не могла есть. Мне хотелось, чтобы меня поскорее избавили от этой боли. А как это будут делать и когда это закончится — было все равно. Я находилась в нескольких шагах от смерти. Врачи так и обозначили, сказали: «Еще неделя, максимум две — и все могло бы закончиться». Когда дыхание смерти рядом, мне было не до чувств, — признается она.
«Даже не ощутила никаких преимуществ своего якобы здорового состояния»
Так как рак уже был на четвертой стадии, лечение потребовалось сложное и довольно агрессивное. От назначенной химиотерапии часто не оставалось сил, а самочувствие после нее ухудшалось. Добавляла боли и особенность организма собеседницы: на нее не действует местный наркоз. И поэтому все манипуляции, которые делались с ним, она чувствовала так, как будто все проходило без обезболивания. Но, с другой стороны, вспоминает Татьяна, уже после первых вливаний стало легче:
— Я поняла, что не умру через две недели. С каждым днем становилось понятнее, что организм хорошо принимал назначенную терапию. Ведь алгоритм лечения онкопациентов такой: не подходит одно лекарство — пробуют другое, не подходит другое — пробуют третье, четвертое, пока не найдут то, что поможет. А мне сразу нашли нужное. Было очень тяжело, но мне кажется, я справлялась неплохо. Меня, знаете, что вдохновляло? На тот момент в онкологическом отделении я была самой молодой пациенткой среди женщин 80+. Я смотрела, как справляются с лечением они. Понятно, что у них была не такая агрессивная терапия, но я вдохновлялась этими прекрасными женщинами, мне хотелось чувствовать себя так же бодро. Не всегда получалось, но я очень старалась.
Все время лечения рядом с Татьяной был супруг. Как вспоминает собеседница, сама она тогда «мала соображала», и Андрей буквально водил ее везде за руку:
— Он все делал за меня: он меня кормил, он меня мыл. Я ходила очень медленно, он меня сопровождал. Я была просто телом, которому что-то надо делать. Если бы не Андрей, это было бы вообще невозможно. Из того периода я помню именно то, что со мной был рядом любящий меня человек, который на свои плечи взял вообще все.
После курса «химии» хирург удалял опухоль — операция была тяжелая, и Татьяна попала в реанимацию. Но и на этом все не закончилось: снова назначили химиотерапию.
— Я себя чувствовала классно в тот момент и готова была возвращаться к жизни, а тут онколог говорит: «Прекрасно все, восстанавливаетесь, следующая химия начнется в сентябре», — рассказывает она. — Я не ожидала, что это так будет долго. Пришлось поплакать, потому что я говорила: «Нет, я здесь не останусь, я не хочу больше это переживать».
После окончания лечения Татьяну отпустили домой — через три месяца нужно было вернуться на обследование. В тот момент, вспоминает собеседница, она летела в Германию с намерением услышать только хорошую новость и никакую другую.
— Мне казалось, что это закономерно: меня так долго лечили, я больше не умираю, чувствую себя лучше всего за последние несколько лет. Уже почувствовала, как это — жить без рака внутри меня. Поэтому я восприняла новость как ожидаемую, — делится она. — Помню еще свою наивную просьбу доктору: «А можно мне удалить порт сейчас? Со мной же все в порядке». Он сказал: «Нет, Таня, нельзя». Теперь понимаю почему: через полгода, к сожалению, он снова понадобился.
Но в октябре 2024-го всего этого не было — услышав про ремиссию, Татьяна радостно вернулась домой выстраивать заново жизнь. Правда, признается она, получалось не очень: (непонятно было), а позже началась депрессия.
— Организм плохо восстанавливался, я за эти полгода даже не ощутила никаких преимуществ своего якобы здорового состояния. Пробовала вернуться к работе — но сил не было. Плюс пришлось назначить антидепрессанты (я до сих пор на них), работать с психологом. Последнее, кстати, сыграло значимую роль: были внутренние ресурсы на то, чтобы со всем этим справляться.
«Просто стены больницы вызывали у меня истерику»
На втором чекапе хороших новостей уже не было: у Татьяны случился рецидив.
— В тот момент я уже была способна что-то соображать и сама вела беседу с доктором. Когда он мне сообщил то, что происходит, я сказала: «Очевидно, что так и есть, потому что последний месяц я себя чувствовала плохо». У меня была тошнота, я отказывалась от еды, опять вернулась слабость.
Уже после, вспоминает собеседница, она начала переживать, что просто не сможет второй раз пройти такое изматывающее лечение:
— У меня было очень много сопротивления, я прямо Андрею говорила: «Я не буду больше это делать». Лечение настолько сложное, что можно умереть просто от него. Поэтому это не был мой каприз, я боялась, что не смогу больше это выдержать. Несколько дней просто целыми днями плакала и говорила: «Не хочу, не смогу, не справлюсь, хочу домой».
Лечение после рецидива длилось пять месяцев. Сначала три месяца химиотерапия и антитела, затем — лучевая терапия. Все это время дни выглядели однообразно, вспоминает собеседница: прийти в клинику, уйти из клиники и лежать.
— Помимо лучевой терапии, я принимала сухую «химию» в таблетках. Ощущения ровно такие же, как от вливания: так же нет сил, не работает мозг, нет аппетита, — рассказывает она. — С последним вообще было плохо: очень важно питаться, потому что организму где-то нужно брать силы, чтобы справляться с побочками. А тебе есть не хочется совсем. Если совсем было невозможно, они назначают медицинское питание в бутылочке — у меня был период, когда я находилась на нем. Потому что за этим строго следили, каждый раз брали анализы, чтобы понять, справишься ты с вливанием или нет. Однажды мне перенесли «химию», а это значит, что еще неделю мне нужно было находиться в больнице. Я не хотела больше таких отсрочек — и следила за тем, что я ем, как поддерживаю свой организм.
Второй раз лечение давалось так же тяжело, делится Татьяна. Единственная разница: речь уже не шла о смерти, а внутри не было тринадцатисантиметровой опухоли.
— Последние недели лечения я заходила в клинику и каждый раз плакала. У меня настолько было большое сопротивление тела, оно настолько было измучено, что просто стены больницы вызывали у меня истерику, — признается она.
Как и после первого лечения, в декабре прошлого года Татьяна вернулась домой в Черногорию в подвешенном состоянии: на чекап нужно было возвращаться только через три месяца. И только на нем врачи определились бы со статусом. Правда, какая-то информация у женщины все же была: перед отъездом врачи сделали КТ и радостно сообщили, что динамика хорошая.
— Но они всякое видели, поэтому очень осторожны и деликатны в своих высказываниях. И не говорят прямо, что «все будет хорошо», — делает оговорку собеседница. — Поэтому все эти три месяца я была в волнении. Оставалась слабость после лечения, и любой симптом, который возникал, я расценивала не как восстановление после побочек, а как возвращение болезни.
«Приходится привыкать, что все это со мной навсегда»
На чекап в марте Татьяну с Андреем в волнении провожала вся семья.
— Дети, которые со мной на связи по телефону, говорили: «Обещай, что все будет в порядке» (у супругов четверо детей: старшая дочь Татьяны Ярослава сейчас в Америке, дочь Андрея Яна живет и работает в Мюнхене, младшая дочь Татьяны Ульяна учится в Нидерландах, а ее сын Владимир пока живет с родителями. — Прим. ред.). Сын каждый день ко мне подходил, обнимал и говорил: «Пожалуйста, пусть будет все в порядке, пусть все это закончится», — говорит она. — Мне нечего тогда было ответить, потому что я волновалась перед визитом к врачу. Причем в этот раз волнение было больше, чем в первый. Тогда я ехала и думала: какой еще может быть вариант? А сейчас такой уверенности не было, я со страхом думала, что вдруг мне придется в третий раз проходить этот путь.
Татьяна делает оговорку: «ремиссия» не равна «выздоровлению». Последнее слово вообще не употребляется в отношении онкопациентов, уточняет она, потому что гарантий полного исцеления попросту нет.
— Эта болезнь непредсказуема, может быть вообще что угодно. Поэтому первые два года я вынуждена обследоваться каждые три месяца. А затем еще три года — каждые шесть. Приходится привыкать, что все это со мной навсегда. Ты живешь, но сохраняется страх, не вернется ли болезнь снова, — делится она. — Потому и создаю себе такую иллюзию контроля, уделяю большое внимание тому, на что могу влиять: поддержка себя, спорт, семья. Если после первой ремиссии на вопросы «Зачем меня вылечили?», «Что дальше с этим делать, как выстраивать свою жизнь?» отвечала себе, что «я сейчас в порядке, потому что нужна своему мужу, своим детям», то теперь опираюсь на себя. За это время дети успели подрасти и разъехаться. Становится ясно, что со своей жизнью нужно что-то делать. Хотя и немного странно: ты два года опираешься на мнение врача, на поддержку медсестер, на то, как с тобой обходятся близкие, а теперь все несколько иначе.
В Черногорию Татьяна и Андрей вернулись на следующий день после последнего приема у врача. Дом их очень ждали — и младший сын, и подруга Татьяны, которая прилетела из Владивостока. Родители собеседницы (они живут в Хабаровске) тоже были на связи.
— Эти девять дней (разговор происходил 18 марта. — Прим. ред.) прошли весело, очень весело. Мне хотелось веселья. Мы включали музыку, мы танцевали. Алкоголь мне нельзя, — с улыбкой рассказывает она. — Мы попытались распить бутылочку шампанского, но я поняла, что больше этого не повторится, моя печень такого больше не выдерживает.
«Андрей иногда вообще не спал ночью, ему приходилось обо мне заботиться, как о младенце»
Все два года лечения рядом с Татьяной был ее муж, Андрей Шубадеров. Его она упоминала не раз и во время разговора — как человека, благодаря которому смогла выбраться.
— За все время стало понятно, что нам везде хорошо вместе. Это испытание для чувств и для пары, потому что если есть какие-то недоразумения в отношениях, то в такой острый период они повлияют отрицательно. Мы находились в очень маленьком пространстве 24/7. Андрей иногда вообще не спал ночью, ему приходилось обо мне заботиться, как о младенце. Он переживал, что я не проснусь к утру. Такие риски были. В этот момент, если ты не любишь человека, легко можно от этого отказаться. Ты просто не сможешь заботиться о другом человеке, если он тебе не дорог. Поддерживать эти слезы, истерики. Когда ты любишь человека, ты найдешь в себе силы обнять и сказать: «Смотри, я с тобой рядом, я о тебе позабочусь». А если нет такого, то это разрушит отношения, — считает она.
Когда все оказалось позади, супруги поняли, что за два года борьбы с болезнью словно слились в одно целое. И решили, что с этим нужно работать, позаботиться, чтобы каждый смог провести немного времени в одиночестве. Так делали и в первую ремиссию: тогда Андрей поехал на десять дней кататься на машине, чтобы просто прийти в себя.
— Сейчас он чувствует себя посвободнее. Стал смелее летать в командировки, смелее от меня уезжать. Если я не ответила на звонок, он по привычке беспокоится, начинает звонить детям: «Как мама, где мама?» Но, думаю, это тоже пройдет. Он говорит: «Сейчас почувствовал наконец силы, что могу полноценно возвращаться работать». Хотя он и не прекращал работать все эти два года, вообще герой. И мне хочется, чтобы он выдохнул уже.
Успокоились сейчас и дети, продолжает Татьяна.
— Мне очень жаль, что им пришлось с этим столкнуться. Сейчас они чувствуют себя получше, чем до того, как нам сообщили, что все в порядке. Было очень много звонков, много слез, напряжения. Уля мне призналась, что мысль «у меня болеет мама, и мы не знаем, что с ней будет» была с ней постоянно и выбивала из привычного ритма. Как будто совсем нет места радости, потому что тревога о здоровье мамы перебивала вообще все, — рассказывает она. — Сейчас наконец они могут заняться своей жизнью, не тревожась перманентно. Они хоть и взрослые, но не в том возрасте, когда готовы распрощаться со своим родителем. Конечно, им нужна еще мама рядом. Это трагедия — потерять родителя так рано.
Когда у Татьяны случился рецидив, это стало ударом не только морально, но и материально: лечение стоило дорого. За полгода ремиссии вернуть финансовую подушку оказалось непросто, тем более что собеседница еще была не в силах работать.
— Наша семья финансово очень сильно пострадала, как и все, кто сталкивается с этой бедой. Если бы люди не поучаствовали финансово в моем лечении (на помощь Татьяне открывали сбор. — Прим. ред.), оно вообще не состоялось бы. Многих, кто переводил деньги (были и очень большие суммы), мы просто не знаем. Это давало такое положительное чувство ответственности: столько людей хотят моего выздоровления, и я обязана справиться. И когда случились первые переводы после сбора, у Андрея постоянно текли слезы. Он говорит: «Я не могу поверить, что это стало возможным и что люди так откликаются». Я сейчас буду рыдать тоже, — на этой фразе впервые за все интервью Татьяна не сдержала слез.
Супруг Татьяны, Андрей Шубадеров, попросил добавить несколько слов благодарности:
— Когда мы лечились в самом начале, то самую большую помощь мне оказали мои коллеги [из EPAM] и руководство компании Wargaming. Когда произошел рецидив, мы были практически без каких-либо ресурсов — и было всего около десяти дней на решение вопроса с деньгами.
В этом плане мне помог человек, собиравший миллионы на лечение детей, — это Даша Царик. С супругом Юрой Мельничком они подсказали мне решение. Я организовал сбор на польской платформе Zrzutka, мы связались с журналистами. Всего удалось собрать 26 тысяч евро.
Я благодарен всем людям, которые подключились. Это были абсолютно неизвестные мне люди. Некоторые просто ставили автоматический платеж, и каждую неделю приходило по пять злотых. Когда человек хочет помочь, неважно, какую сумму он отправляет. Он делал то, что мог сделать.
Это было очень приятно. Таня говорит о слезах — да, это были эмоции. Я никогда в жизни не просил денег на свои нужды, и тут я попал в такую ситуацию.
Но если бы не Танина смелость, стойкость и способность преодолеть все это, никакие деньги не помогли бы. Только симбиоз этих двух событий — огромного желания людей помочь и Таниной силы — помогли нам выстоять в этой борьбе.
«Горизонт планирования пока очень маленький»
Рассказывая о своей болезни, Татьяна признается: во многом она иначе посмотрела на жизнь. Пришлось отказаться от привычного уклада, активной работы, переосмыслить материнство.
— Мои будни наполнены приятной рутиной: проснуться, почувствовать рядом любимого человека, начать утро с пробежки, — описывает она. — Вчера вечером с сыном сидели на кухне, пили чай. Я вспоминаю себя прежнюю — когда были маленькие дети, куча работы, эмиграция на нас навалилась. Могла ли я раньше не спеша пить чай с сыном? Нет. А сейчас я это делать могу. Онкология в этом плане очень категорична: придется пересмотреть свою жизнь.
Что делать дальше, Татьяна пока не решила, но какие-то наметки уже есть. К своему проекту, который занимается рекрутингом нянь, она пока возвращаться не спешит. Хотя клиенты и ждут, но хочется немного поберечь себя.
— Возможно, я вернусь в проект в каком-то другом виде, мне не хотелось бы терять свою экспертность. Но пока я человек одного дела: обед приготовила — считай, силы закончились. Конечно, спустя три месяца восстановления я больше успеваю. Мне хочется прежней энергии, но не получается, — констатирует она. — Я много сейчас на эту тему рефлексирую, даже начала писать книгу. Не могу сказать, что это было моей мечтой, но сейчас я ее должна написать. Она называется «Я совсем тебя не знаю». Там будет о том, как мне пришлось начать знакомиться с самой собой, чтобы остаться жить. Мне кажется, что я могу быть полезна именно этой книгой.
Перестраивать жизнь придется и не только из-за болезни: младший сын скоро закончит школу и будет поступать в университет. А значит, Татьяна с мужем останутся вдвоем.
— Мы не знаем, как это — быть просто вдвоем, будем этому учиться. Я думаю, нам будет классно, потому что мы умеем быть вместе и быть по отдельности. Я хочу вернуться в профессию. Хочется быть здоровой, и чтобы Андрей был здоров, — делится она. — Но горизонт планирования пока очень маленький. В конце мая мне снова ехать на обследование — я уверена, что будет все окей. А дальше будет видно.
Поблагодарить за статью